Лазарчук Андрей / Штурмфогель

   Андрей Лазарчук.
    Штурмфогель
 
 
      © Copyright Андрей Лазарчук
      OCR: Вадим Егоров
 
 
                                      Но рваною была нирвана...
 
 
 НАЧАЛО
 
      Окрестности Кельна, 13 апреля 1934. 07 часов 30 минут
 
      - По-моему, ты от бабы, - принюхался Фриц. - Признавайся, ходок!
      Штурмфогель  молча выгружал  на  стол банки консервов,  колбасу,  кусок
 копченой  грудинки,  головки лука и  чеснока,  лимон,  несколько  сморщенных
 зимних  яблок...  В  бумажном  свертке,  подозрительно  напоминавшем  формой
 бутылку, что-то булькнуло; его Штурмфогель тут же  спрятал под матрац. Потом
 аккуратно скатал пустой мешок и сунул его в карман шинели.
      - Жрать, - скомандовал он наконец.
      Стая невесело заржала.
      - Вылет? - догадался  Штурмфогель. Внутри радостно затрепетала какая-то
 жилка.
      - Групповой, - кивнул Фриц. - С Гюртнером во главе.
      - Ого! А по какому случаю?
      - Через  неделю  нас  будет  инспектировать фюрер, - с  кислой  улыбкой
 сказал  Малыш  Бюлер,   сомнамбулически  приближаясь  к  столу  и  раскрывая
 маленький складной нож, где, кроме лезвия, были еще щипчики для волос в носу
 и увеличительное стекло. - И  мы  должны будем  показать класс. А сегодня по
 этому поводу нам ставят какого-то болвана. Как бы экзамен...
      Он  отрезал маленький кусочек колбасы, положил его  в рот, закрыл нож и
 все той же походкой сомнамбулы направился к своей койке.
      - Что за болван? - быстро спросил Штурмфогель.
      - Неизвестно, - сказал Фриц. - Какой-то сапог из Берлина.
      -  Не  сапог,  -  обернулся  Малыш.  -  Неужели  не  чувствуете?  Искры
 сыплются...
      - Кто-нибудь его видел? - Наверх запрещено, - сказал  Фриц с досадой. -
 Условия,  приближенные  к  боевым.  А здесь...  Здоровый  кабан.  Вот  такие
 окорока. Что еще можно сказать?
      - Ладно,  -  махнул  рукой Штурмфогель. -  Прячьте  это  пока,  а  я  в
 сортир...
      В  дверях  он  столкнулся  с  гауптманом  Гюртнером, маленьким,  сухим,
 похожим на  хромую обезьянку.  В  общем-то  добрейший человек, для курсантов
 отец родной, он страдал повышенной раздражительностью и  тогда мог изощренно
 наорать,  загнать на гауптвахту  или приложить руку. Но на него не обижались
 даже за это...
      - Ку-уда? - уперся он тонким кривоватым пальцем в грудь Штурмфогеля.
      - В сортир, господин гауптман!
      - Недосрал?
      - Так точно!
      - Давай быстрее...
      В сортире он долго пил тепловатую воду из крана, а потом наклонился над
 толчком и сунул три пальца в рот, извергая плотный сегодняшний завтрак...
      Бедная Трудель, она так старалась...
      И  зря  стая скабрезно  усмехалась, все было  совсем  иначе. Он  просто
 показал  этой  замученной сорокалетней тетке, какая она есть на самом  деле.
 Вот и все. Одна ночь наверху. В саду Гипноса. Он сразу сказал, что это будет
 как сон...
      Штурмфогель еще раз промыл  желудок - до каких-то  серых соплей.  Потом
 еще, до чистой воды.
      Когда-то и сам он не мог отличать верхнюю явь от сна...
      Впрочем,  это было в раннем бестолковом детстве. Уже  семилетним он все
 прекрасно понимал.  Почему,  например, мать  иногда запирает  его на ночь  в
 шкаф...
      По улицам ходили солдаты с  красными  флагами. Потом  другие солдаты  и
 полицейские  стреляли в них,  пинками отгоняя мальчишек, подбирающих горячие
 гильзы. Сгорело несколько домов. Это называлось Баварской республикой.
      Он стряхнул  с  себя воспоминания и посмотрел в мутное  зеркало.  Рожа,
 конечно, измятая...
      Через  полчаса стая  получила вводную: на  территории лагеря  находится
 человек, держащий в  уме двадцатизначное число. Найти, проникнуть, запомнить
 число, вернуться, доложить.  Действовать в плотном строю. Ведущий - гауптман
 Гюртнер.
      Состав  для  перехода  в  измененное  состояние  был  у  каждого  свой.
 ШТУРМФОГЕЛЬ  пользовался  чистым  порошком из  сушеных  мексиканских грибов:
 щепоть на полстакана кипятка.  Другие  прибегали  к каким-то сложным смесям,
 дающим  всяческие дополнительные эффекты: длительность, яркость, что-то еще.
 Он полагал это лишним.
      Для  взлета каждому полагалось отдельное  помещение;  на  всякий случай
 присутствовала медсестра.
      Штурмфогель  поболтал  ложечкой  в  стакане  и мелкими  глотками  выпил
 бульон. Желудок, вопреки опасениям, среагировал нормально. Бульон  и бульон.
 Грибной. Даже вкусный. Правда, без соли.
      Потом он перевернул  песочные часы и  стал  смотреть  на  медный  диск,
 висящий на противоположной стене.
      - Вы сегодня бледны, - сказала медсестра. - Наверное, влюблены?
      - Пока нет, - сказал Штурмфогель. - Но могу попытаться. Хоть сейчас.
      Медсестра захихикала:
      - Не успеете. Я превращусь в тыкву. А партия не одобряет вегетофилию.
      - А мы представим это как научное исследование.
      - Вам надо сидеть спокойно.  Доктор отругает меня, если я буду смеяться
 вместе с вами.
      - Героям, уходящим на опасное задание, положен страстный поцелуй.
      - Один.
      - Да. Но страстный.
      -  Разумеется... -  Медсестра  быстро  чмокнула  его  в  уголок  рта  и
 отстранилась.  Салфеткой  стерла след помады. - Не надо... -  Лицо ее  вдруг
 стало грустным. - Это...
      Глаза ее словно застилала  пленка текущей воды.  И  что-то еще возникло
 где-то на границе поля  зрения.  Штурмфогель  быстро взглянул в ту сторону -
 легкая  тень метнулась по стене, распласталась на полу. Он перевел взгляд на
 песочные часы.  Песок уже  почти  весь  был  внизу, выстраивался  столбиком.